Владимир Сорокин о Москве и Питере

Владимир Сорокин: Начнем с того, что я ни раньше, ни тем более теперь не мог назвать Мо­скву городом в нормальном смысле этого слова. И чем больше езжу по миру, тем больше убежда­юсь в том, что Москва - это вообще не город, а некое государство в государстве. Действительно, это уникальное место... я бы назвал его местом обитания вертикали российской власти.

СК: Вы не отделяете города от режима?

В. С; Не отделяю. Ни от режима, ни от его, соб­ственно, главного назначения. Здесь я чувствую излучение власти, ее жесткое, бесчеловечное дыхание. Здесь концентрируются деньги и про­граммное обеспечение этой власти. Это такое яйцо, Москва, с кольцами внутри - Бульварное, Садовое, Третье, Окружная, - и в яйце этом пра­вит Власть. Вот, собственно, и все.

СК: Я, честно говоря, ждала естественного окончания метафоры - что в этом яйце за­ключена Кощеева смерть.

В. С: Безусловно, она заключена, безусловно. Смерть нашей Власти заключена в ней самой. У меня вообще с Москвой отношения были всег­да странные. То есть я никогда не мог понять, кра­сива она или нет, я не мог разглядеть этот город. Жесткое, властное звучание, идущее от него, оно мешало мне просто взглянуть на эти строе­ния как на архитектуру.

СК: Вы выросли здесь, в районе Ленинского проспекта?

В. С: Не совсем. Мы переехали сюда, когда я уже заканчивал десятый класс, а вообще я подмосков­ный человек. Я родился в Быково, в Подмосковье, и, к счастью, сейчас живу тоже в Подмосковье. Для меня Подмосковье - это прежде всего чело­веческий размер. А Москва - место нечеловече­ского размера. Оно сейчас такое, да, собственно, было таким и раньше. Вот взять эти сталинские высотки, да? Для меня в них - абсолютное олице­творение отношения советского режима к чело­веку. Это ведь явно нечеловеческий размер, мне странно, что люди живут в этих капищах... и не просто живут - рвутся жить. Москва - это место, которое человека не учитывает совершенно. Сей­час здесь уютнее всего чувствуют себя автомоби­ли и... электронно-платежные системы.

СК: Кажется, что вас эмоционально с этим городом ничто не связывает.

В. С: Ну, связывает некое подобие ностальгии по отдельным событиям. Но когда я пытаюсь их вызвать в памяти, то понимаю, что в основном это связано с молодостью, с гулянием по безлюд­ным пыльным летним улицам или таким же без­людным улицам ночным, какие-то выпивания на скамейках, случайные знакомства, поцелуи... то есть уже ушедшая Москва. А сегодня это нечто чу­довищное. Здесь и целоваться-то теперь негде! Мы с женой утром сегодня ехали, например, из своего Внуково в потоке грязных дорогих машин. Вот вро­де сейчас минус семь градусов, я еду по Ленинскому проспекту, зима, снег лежит... Снег даже не идет, да? Но дорога полита какой-то липкой жидкой га­достью, и все машины тоже в этой липкой гадости, и все это - чудовищно. Ведь сейчас не надо ничем поливать эту дорогу - ни снегопада, ни гололеда нет, да? А ее полили, потому что, видимо, надо рас­ходовать как-то эту х...ую жидкость! Из таких «ме­лочей» собирается образ города, города, в котором невозможно дышать, невозможно разговаривать -просто не слышно собеседника... Поэтому я бываю здесь наездами, это всегда связано с делами, с посе­щением каких-то заведений.